Описание эпилепсии у достоевского
В романе “Хозяйка” (1847 г.) были изображены два героя-эпилептика — старик Мурин и эксцентрический художник Ордынов, оба влюбленные в одну женщину. Заболевание является фундаментальным элементом в кульминации произведения: когда Мурин хотел убить Ордынова, у него развился эпиприпадок, из-за чего он упустил свою жертву. С другой стороны, во время лихорадочного бреда Ордынов переживает ощущение счастья и радостные воспоминания детства. В отличие от своих поздних произведений, Достоевский описывает припадки не точно, но в случае с Муриным замечает, что судороги были вызваны употреблением алкоголя — в этом также отражался личный опыт писателя.
Девушка Нелли из романа “Униженные и оскорбленные” (1861 г.) — третий эпилептический персонаж писателя. Ее болезнь началась в раннем детстве: “Внезапно она вскрикнула, ее лицо судорожно задрожало и тело ударилось о пол”. В данном произведении также изображен послесудорожный период: “Она смотрела на меня обездвиженная и с большим напряжением, как будто пытаясь что-то понять, хотя была очевидна вся тяжесть ее состояния. Наконец будто какая-то мысль прояснила лицо. После приступа Нелли, как правило, не могла четко думать и бормотала непонятные слова”.
Самым известным героем-эпилептиком в произведениях Достоевского, конечно, является князь Лев Николаевич Мышкин из романа “Идиот” (1868 г.). Подобно автору, он отдает преимущество аристократии, а не толпе. Его репутация “хорошего человека”, преданного русским традициям, в частности обрядам православия, отражает славянофильские взгляды писателя, антагонистичные относительно мировоззрения декадентской аристократии Петербурга, бездумно имитировавшей западный образ жизни. Еще одной важной чертой персонажа является его всепрощение — Мышкин прощает всех, даже своих злейших врагов. Он страдает как эпилептическими аурами, так и генерализованными судорогами. Когда его соперник Рогожин хотел отправить князя на тот свет, то у последнего начался эпиприпадок, что и стало спасением.
В романе “Бесы” (1872 г.) литератор развивает известную криминальную историю из реальной жизни, когда один студент-нигилист убивает другого по политическим убеждениям. Один из героев произведения, атеистичный мистик Кириллов, страдает эпилепсией с аурами счастья и обсессионными идеями самоуничижения. В конечном итоге он убивает себя при жутких обстоятельствах.
В романе “Братья Карамазовы” (1880 г.) эпилептик становится ключевой фигурой; это Смердяков — “ублюдок”, известный окружению как стеснительный, спокойный и надменный мизантроп. После длительных морально-религиозных рефлексий он приходит к выводу, что в мире все разрешено. Последующее убийство им своего тиранического отца считается шедевром криминалистики. Поскольку Смердяков страдает эпилепсией, то на момент преступления он симулирует эпилептический статус, обеспечивая себе идеальное алиби. Однако после этого его заболевание прогрессирует, появляются ужасные галлюцинации — когда этому персонажу мерещится дьявол, он кончает жизнь самоубийством.
Болезнь писателя в значительной степени повлияла на его речь и стиль письма.
Он пишет нервно, напряжено и импульсивно; фразы иногда длинные и усложненные, содержат причудливые скопления разговорных высказываний, официальных, журнальных и научных терминов, заграничных слов, названий и цитат, иногда прерывающихся короткими вставками.
Любимым словом Достоевского было “вдруг”. Многие события в его романах возникают неожиданно, без каких-либо предшествующих объяснений, подобно приступам эпилепсии. Творец часто использовал повторение одного и того же слова в различных интонациях, что часто шокировало литературных критиков.
Писал он очень педантично, заполняя все свободное пространство листа (рис).
Страница рукописи романа “Бесы”, демонстрирующая гиперграфию, наряду с использованием минимального свободного пространства, навязчивым почерком и проявлениями чрезмерной религиозности (рисунок церкви, трансформация слова “Rachel” в “Raphael”).
Как писатель Достоевский был “странным и чужим” для 19 века; его язык считался “неправильным”. Однако это был язык будущего, трагического 20 века с его мировыми войнами и революционным террором. “Болезненный” язык творца стала зеркалом больной человеческой натуры.
Когда началась эпилепсия у писателя, точно не известно. Большинство биографов утверждает, что первый судорожный припадок у него произошел в 1846 году. Другие исследователи считают, что он страдал слуховыми галлюцинациями еще с детства: однажды молодой Достоевский услышал, как кто-то кричит: “Волки, волки!!!”, хотя в действительности никого вокруг не было. После первых тяжелых приступов в возрасте 25 лет частота и тяжесть эпилептических атак прогрессировала.
Некоторые известные ученые писали, что в действительности писатель страдал “истероэпилепсией” (по современной терминологии — неэпилептические психогенные судороги). В пользу данной теории выдвигалось два аргумента:
во-первых, первый эпизод судорог произошел в 1846 году, вскоре после смерти отца,
во-вторых, его болезнь интерпретировалась как следствие эдипового комплекса по отношению к отцу. Так, Freud предполагал, что первый приступ произошел намного раньше, хотя его трактовки не следует считать точными, поскольку он сосредоточился исключительно на эмоциональном компоненте ненависти к родственникам, не обратив внимания на семиотику судорог и естественную эволюцию заболевания. Кроме того, появление ночных приступов нетипично для судорог психогенного генеза.
Alajouanine ограничивал симптоматологию эпилепсии Достоевского парциальными и вторично генерализированными судорогами, а Voskuil — ночными сложными парциальными судорогами со вторичной генерализацией в комплексе с экстатическими аурами.
В конечном итоге DeToledo, отталкиваясь от сюжета романа “Братья Карамазовы” (симуляция судорог Смердяковым), предложил гипотезу, что писатель знал о преимуществах, которые можно получить, имитируя эпиприпадки, и в данном смысле действительно страдал “всеми типами судорог” (эпилептическими и неэпилептическими), о чем он и утверждал в молодые годы. Gastaut остановился на диагнозе височной эпилепсии, при этом не исключая существование и первично генерализованной формы.
В пользу последней свидетельствовали преимущественно генерализированная семиотика судорог, их традиционное развитие в первой половине ночи, вероятный отягощенный анамнез (эпилепсия у сына) и отсутствие нейропсихологических проявлений в межприступный период. Кроме того, ученый указывал на тот факт, что у Достоевского редко возникала аура, и сомневался в существовании у него экстатической ауры, поскольку ни разу не сталкивался с такими пациентами.
Его близкий друг Страхов описывал судороги так: “Как правило, приступы возникали раз в месяц, иногда — два раза в неделю, но все же редко… Он говорил об определенных эмоциональных изменениях, предшествовавших каждому эпизоду, хотя иногда такие впечатления не были точными. У меня была возможность видеть эпилептическую атаку в 1865 году. Поздним вечером Достоевский пришел ко мне и через некоторое время мы горячо спорили. Я помню, что он очень загорелся энтузиазмом и стал блуждать по комнате, говоря о чем-то благородном. Когда я согласился, Федор Михайлович повернулся в мою сторону и меня поразило его пылающее лицо переполненное яростью. Он запнулся, так, будто подбирая правильное слово, и открыл рот… Вдруг комнату наполнил продолжительный вопль, и наш друг упал на пол… Сам приступ был не очень силен. Его тело тряслось, а в углах рта появилась пена. Достоевский говорил мне, что перед приступом он впадает в состояние экстаза: “Меня пронизывает ощущение глубокого счастья, которое невозможно почувствовать при нормальных обстоятельствах”. Такое описание не позволяет провести адекватную классификацию, но содержит определенные доказательства в пользу парциальных судорог с инициальной аурой (“определенные эмоциональные изменения перед каждым эпизодом”), с последующей вокализацией и вторичной генерализацией. Неизвестно, являлись ли в данном случае вторичные клонические судороги начальным симптомом или вторичной генерализацией фокального приступа. К тому же преимущественно ночной характер приступов не является доказательством первичной генерализованной эпилепсии — наоборот, это скорее проявление лобной или ночной височной эпилепсии.
Что касается мнения Gastaut об ауре, то мы немного по-разному смотрим на существование и интерпретацию данного феномена у писателя. Во-первых, в проспективном исследовании Schulz et al. засвидетельствовали, что больные сложной парциальной эпилепсией часто забывают об ауре. Среди больных с двусторонними изменениями на ЭЭГ только 73% испытуемых помнили о ней. Именно поэтому редкие сообщения о подобных состояниях у Достоевского не свидетельствуют об их отсутствии вообще. Во-вторых, психические, зрительные, обонятельные и слуховые галлюцинации типичны для височной эпилепсии. Кроме того, мы не исключаем существования экстатических аур, несколько из которых наблюдались в клинике. Такое состояние может провоцироваться электрической стимуляцией неокортекса в височной области. Аналогично, в исследованиях с позитронно-эмиссионной томографией было доказано достоверное относительное угнетение метаболизма глюкозы в височных областях головного мозга среди больных с аурами по типу “уже виденного” и ”уже пережитого”.
“Эпилепсию” у сына творца нельзя считать доказательством семейной первичной генерализированной эпилепсии. У него был эпистатус, который, вероятно, был проявлением энцефалита. Даже при наличии генетической склонности это могла бы быть фокальная эпилепсия, как, например, аутосомно-доминантная форма лобного ее варианта.
Нельзя поддержать теорию, что писатель не страдал нейропсихологическими нарушениями в межприступный период. Немало известно о его плохой памяти — в записных книжках он фиксировал практически все.https://msvitu.com/archive/2007/october/article-7-ru.php?lang=ru
https://dr-serbskij.livejournal.com/147493.html
Источник
Синдром Достоевского
“…Вдруг раздался ужасный нечеловеческий вопль, и Федор Михайлович начал склоняться вперед. Я обхватила его за плечи и силой посадила на диван. Но каков был ужас, когда я увидела, что бесчувственное тело моего мужа сползает с дивана, а у меня нет сил, удержать его. Сама я тоже опустилась, и все время судорог держала его голову на своих коленях… Мало-помалу судороги прекратились, и Федор Михайлович стал приходить в себя; но сначала он не осознавал, где находится, и даже потерял свободу речи”.
Так описывала в своих воспоминаниях Анна Достоевская приступ эпилепсии у своего мужа, великого писателя Федора Достоевского. Весь мир знает его книги, но о том, что на сюжеты многих глав, характеры героев и даже художественный стиль повлияла болезнь автора, известно далеко не всем.
Федор Достоевский, эпилепсия
Теперь уже невозможно узнать точную дату, когда Федор Достоевский впервые почувствовал, что теряет сознание, а врачи заподозрили у него начало падучей. Личный доктор Федора Михайловича С. Д. Яновский полагал, что легкие приступы эпилепсии с кратковременной потерей сознания навещали его пациента еще в юношеские годы.
Сам писатель называл свою болезнь “кондрашкой с ветерком” и до поры до времени не относился к ней серьезно. Эпилепсия заявила о себе в полный голос после стресса, который двадцативосьмилетний Достоевский пережил весной 1849 года. Тогда в Петербурге его арестовали за причастность к деятельности антиправительственного кружка Петрашевского и вместе с другими смутьянами приговорили к смертной казни.
Но в последний момент, когда приговоренные в рубахах-саванах уже стояли на Семеновском плацу перед ротой солдат, император Николай I распорядился заменить расстрел ссылкой в Сибирь на каторжные работы. От рокового залпа и собственной смерти Достоевского отделяла всего пара минут, и это переживание стало мощным душевным потрясением. Семеновский плац он покидал уже другим человеком – глубоко верующим и тяжело больным. На каторге легкие приступы эпилепсии уступили место тяжелым припадкам с потерей памяти, конвульсиями и судорогами по всему телу.
С того времени прошло почти два столетия, но ученые до сих пор не могут назвать точную причину развития эпилепсии, равно как и найти лекарство, раз и навсегда избавляющее от страшных приступов. Известно, что чаще всего эта болезнь возникает после повреждений головы, родовых травм, сифилиса, менингита, отравлений алкоголем, раковых опухолей и передается по наследству. В коре и подкорке головного мозга человека, страдающего падучей, нарушаются процессы возбуждения и торможения.
Практически у каждого больного свой сценарий приступа, и в зависимости от пораженного участка мозга — свое место локализации судорог. У некоторых появляются кивательные спазмы — непроизвольные, поклоны, другие вдруг стремительно убегают и падают, третьи начинают судорожно глотать, четвертые запрокидывают голову и вращают глазами.
Часто перед началом приступа эпилептика посещают предвестники или чувствительная аура. По нарастающему издали звону колоколов и цветовым галлюцинациям Достоевский догадывался о приближении припадка. Можно предположить, что у писателя были поражены затылочная область и височная извилина. В этих случаях появляются слуховые предвестники и видения — цветовые фигуры, обычно красного цвета. Потом его лицо краснело, покрывалось пятнами, тело охватывали судороги, он терял память.
Иногда после припадков Достоевский обнаруживал вокруг себя листы исписанной каракулями бумаги. Два-три дня после приступа Федор Михайлович чувствовал себя совершенно разбитым, потирал синяки, набитые во время падений, и суставы, болевшие после судорог. К счастью, припадки повторялись не так уж и часто — 2—3 раза в год, но в трудные для писателя годы могли следовать друг за другом, сбивая с ног по нескольку раз в месяц.
[message type=”info”]Есть в психиатрии неофициальный диагноз “синдром Достоевского”, он же “синдром игрока” или лудомания. Известно, что Федор Михайлович был страстным игроком, отрывавшимся от игры только тогда, когда в кармане не оставалось ни копейки. В игорных домах Баден-Бадена он в свое время умудрился спустить состояние своих обеих жен.[/message]
Творческий подход
Со свойственной больным эпилепсией педантичностью и обстоятельностью Достоевский анализировал свою болезнь, фиксировал даты приступов и описывал ощущения. Эти заметки можно даже отыскать в опубликованных “Дневниках писателя”.
Удивительно, но Федор Михайлович как будто не тяготился своим недугом, не считал нужным умалчивать о нем. Будущей жене Анне Григорьевне он сообщил об этом при первой же встрече. Личные болезненные переживания в яркой художественной форме писатель переносил на страницы своих романов.
По количеству персонажей-эпилептиков его произведения бьют все литературные рекорды: Нелли — в “Униженных и оскорбленных“, князь Мышкин — в “Идиоте“, Кириллов — в “Бесах“, Смердяков в “Братьях Карамазовых“, а по реалистичности и точности описания болезни Достоевский заткнул за пояс именитых клиницистов.
Увы, со временем у страдающего падучей портится характер — резко меняется настроение, часто наваливается депрессия, появляются бредовые идеи на религиозные темы и своеобразная вязкость интеллекта. Некоторые фразы в романах писателя занимают целую страницу — обычно так говорят и пишут эпилептики.
Типичным для таких больных немецкие психиатры считают упоминание о Боге. Возможно, отчасти из медицинской карточки и берет истоки “христианский социализм” Достоевского, его идеи греха и покаяния, его личная философия: “Бог существует”, которая этим начинается и заканчивается.
Болезнь и смерть Достоевского
По мнению врачей-гомеопатов — болезнь Достоевского напрямую связана с его конституциональным типом и чертами характера. В первую очередь с его главной характерологической особенностью: раздвоенностью. В писателе всегда противоборствовали развитый интеллект, духовность, сила веры и страсти, чувственность, отрицание. Богобоязненность не мешала Федору Михайловичу совершать преступления на бумаге.
Искусствовед Райнхард Лаут в своем труде “Философия Достоевского в систематических изложениях” выдвинул предположение, что писатель тяготел к дурным героям, но из-за страха перед Богом и собственной совестью обрекал идеи и поступки своих персонажей на крушение. Одна из психосоматических причин эпилепсии – огромное внутреннее напряжение, невозможность выразить истинного себя, свои настоящие эмоции. Возможно, эпилептические припадки как раз и были внутренней разрядкой Достоевского.
В гомеопатии подобная раздвоенность, напряженность, внутренняя борьба мнений и верований присуща одному из сорока конституциональных типов — лахезису. Визитные карточки людей этого типа — высокая работоспособность, привычка работать по ночам (увлекшись сюжетом нового романа, Достоевский мог писать несколько дней без остановки) и расстройства психики.
Известные доктора – гомеопаты уверены, что смягчить течение болезни писателя, снять нервное напряжение, реактивность по отношению к окружающим можно было бы гомеопатическим лекарством лахезисом. Его название происходит от имени древнегреческой богини, плетущей нить судьбы, а главное вещество препарата – яд латиноамериканской змеи, который в гомеопатических дозах помогает при многих болезнях, но в первую очередь — при эпилепсии.
Впрочем, на шестидесятом году жизнь Федора Михайловича прервала вовсе не эпилепсия, а второе типичное заболевание людей типа лахезис — легочное кровотечение. За два года до смерти писателя врачи обнаружили у него прогрессирующую болезнь легких и порекомендовали избегать физических нагрузок и душевных волнений.
Работая ночью 26 января 1881 года, Достоевский уронил на пол ручку. Пытаясь ее достать, сдвинул с места тяжелую этажерку с книгами — напряжение в теле вызвало кровотечение из горла. Он прожил еще утро, день, а вечером умер.
В психосоматике одна из причин кровотечений сходна с причиной эпилепсии — невозможность сполна выразить переполняющие тебя эмоции. Возможно, 26 января 1881-го внутренний накал писателя достиг своей критической точки, и чувства вырвались на волю…
Источник