Раскольников сон о мировой язве
Все мы помним, может быть не в подробностях, и даже те, кто не читал, что Раскольников — это молодой человек, который убил старушку, чтобы ответить самому себе на вопрос: «Тварь я дрожащая, или право имею». Более осведомленные знают, что в итоге Раскольников старушку-то убил, но совесть его мучила, и хоть он и признал, что тварь дрожащая, внутренне согласиться с этим так и не смог.
Поскольку «Преступление и наказание» — одно из любимых моих произведений, читала я его неоднократно, но финал истории осознала отнюдь не сразу, потому что он содержится всего в нескольких строчках. Иногда мне кажется, что вся книга была написана Достоевским именно ради этой, последней страницы, что именно она и составляет сюжет — а все остальное — лишь затянутый пролог.
А приводится на ней сон покаявшегося, но не раскаявшегося Раскольникова, который иногда называют:
Вот она с сокращениями:
«Ему грезилось в болезни, будто весь мир осужден в жертву какой-то… невиданной моровой язве…. Появились какие-то новые … существа микроскопические, вселявшиеся в тела людей. Но эти существа были духи, одаренные умом и волей. … Никогда, никогда люди не считали себя
так умными и непоколебимыми в истине, как считали зараженные. Никогда не считали непоколебимее своих приговоров, своих научных выводов, своих нравственных убеждений и верований. Все были в тревоге и не понимали друг друга, всякий думал, что в нем в одном и заключается истина, и мучился, глядя на других, бил себя в грудь, плакал и ломал себе руки. Не знали, кого и как судить, не могли согласиться, что считать злом, что добром. Не знали, кого обвинять, кого оправдывать. Люди убивали друг друга в какой-то бессмысленной злобе. Собирались друг на друга целыми армиями, но армии, уже в походе, вдруг начинали сами терзать себя, ряды расстраивались, воины бросались друг на друга, кололись и резались, кусали и ели друг друга. Начались пожары, начался голод. Все и всё погибало. Язва росла и подвигалась дальше и дальше. Спастись во всем мире могли только несколько человек, это были чистые и избранные, предназначенные начать новый род людей и новую жизнь, обновить и очистить землю, но никто и нигде не видал этих людей, никто не слыхал их слова и голоса».
Поворот
Этот сон и стал тем поворотом для Раскольникова, который открыл для него возможность жить. Вместо истины перед ним появилась Соня, как живой человек, с ее заблуждениями и ошибками, с верными и неверными убеждениями, праведница и грешница. И важным стало то, что она была рядом, что отодвинув свои «хочу», «могу», «должна» и собственные убеждения, она пошла за Раскольниковым на каторгу, потому что нужна была ему, чувствовала свою ответственность за него, за его покаяние, за расплату, понимая, что (может быть и не на прямую) подтолкнула его ко всему этому.
Вместо сложной собственной истины перед Раскольниковым предстал простой человеческий поступок, совершенный для него. Не эгоистичный, не корыстный, поступок для другого в ущерб собственным интересам. Поступок для чужого человека, не для отца, брата или ребенка, а для практически постороннего, без обязательств взаимности, только ради того, чтобы он не остался в одиночестве, чтобы ему было легче.
Истина или гармония
В этот поворотный момент Раскольникову стало понятно, что истин и научных выводов, оправдывающих вражду, разногласия и эгоизм можно придумать миллионы, у каждого они будут свои, и все они будут только разделять. Но можно сделать что-то нужное, без теорий, объяснений и оправданий, просто потому, что так кому-то станет легче. Подвинуться в чем-то своем, для того, что нужно ближнему. И завести, таким образом, верного друга. Именно поэтому, обновленный Раскольников, держа в руках нераскрытую Библию, принесенную Соней, думает: «Разве могут ее убеждения не быть теперь и моими убеждениями? Ее чувства, ее стремления, по крайней мере…». И то, что книга осталась не раскрытой — очень важно. Раскольников принимает веру Сони, не потому, что она кажется ему правильной или полезной, или истинной. Без рассуждений, не раскрывая и не оценивая детали, а только потому, что так Соне будет легче и приятнее.
Истины, правила, должное, нормы, оценки и т.п. — они в наше время только разделяют людей — заставляют отворачиваться и шагать друг ОТ друга. А шагом навстречу является поступок для другого. Читать дальше
Другие психологические ловушки
Источник
В своих произведениях Достоевский неоднократно использует сны как средство художественной выразительности.
Тема сна | Описание | Глава |
Сон о лошади | Накануне преступления Раскольникову снится сон о лошади, которую забивают до смерти кнутом. Судя по всему, будучи маленьким мальчиком, Раскольников вживую видел убийство лошади и это воспоминание сохранилось в его голове. Этот сон как будто напоминает Раскольникову о том, что он способен чувствовать жалость и сострадание к живому существу: «…Страшный «…в «…Он Сон отражает двойственность натуры | Часть 1, Глава V |
Сон об Африке | Сон об Африке снится Раскольникову накануне преступления, когда герой находится в болезненном состоянии. В «…Ему Этот сон представляет собой полный контраст реальной жизни Раскольникова — жалкой, бесцветной и серой. | Часть 1, Глава VI |
Сон об Илье Петровиче и хозяйке | После совершения преступления Раскольников впадает в бред и видит сон о полицейском Илье Петровиче, Во «…Вдруг «…Но, «…Страх, В этом сне воплощается страх Раскольникова за то, | Часть 2, Глава II |
Сон о смеющейся старухе | Перед В квартире старухи в углу гостиной Раскольников видит сидящую старуху-процентщицу, которая смеется. «…старушонка Не сумев совладать со старухой, Раскольников бежит прочь, но повсюду видит людей – на лестнице, в «…все В этом сне Раскольников испытывает страх разоблачения и позора, | Часть 3, Глава VI |
Сон о конце света | Это – «…Он Этот последний сон снится Раскольникову в Сибири на каторге. Каторга становится для героя началом его новой жизни и искупления греха. Этот сон Раскольникова – символ очищения и обновления души героя. Это очень яркий и эмоциональный сон, который говорит об активной внутренней | Эпилог |
Источник
Роман Федора Михайловича Достоевского «Преступление и наказание» был написан в 1865-1866 гг. Величайший роман в истории русской и мировой литературы был издан, когда автору исполнилось 45 лет. В. В. Розанов писал о нем: Все остальные произведения Достоевского обширный и разнообразный комментарий к самому совершенному его произведению – “Преступление и наказание”. Общий дух романа, неуловимый, неопределимый, еще гораздо замечательнее всех отдельных поразительных его эпизодов: как – это тайна автора. Колорит этого романа есть новое и удивительное явление во всемирной литературе, есть одно из глубочайших слов, подуманных человеком о себе.
«Преступление и наказание” – самое законченное в своей форме и глубокое по содержанию произведение Достоевского, в котором он выразил свой взгляд на природу человека, его назначение и законы, которым он подчинен как личность.
– Наука же говорит: возлюби, прежде всех, одного себя, ибо все на свете на личном интересе основано, – говорится в романе. В Родионе Раскольникове как будто исчезло все человеческое, и только какая-то звериная хитрость, звериный инстинкт самосохранения дали ему докончить дело и спастись от поимки. Душа его умирала, а зверь был жив.
– Приговор, однако ж, оказался милостивее, чем можно было ожидать, судя по совершенному преступлению, и, может быть, именно потому, что преступник не только не хотел оправдываться, но даже как бы изъявлял желание сам еще более обвинить себя. Все странные и особенные обстоятельства дела были приняты во внимание. Болезненное и бедственное состояние преступника до совершения преступления не подвергалось ни малейшему сомнению. Уже на каторге Раскольников заболел весьма серьезно и лежит в госпитале, в арестантской палате.
Обычно, читатели не обращают внимание на эпилог романа, в котором, содержится сон – предвидение, всецело, как говорит известный современный экономист Валентин Катасонов, автор книг: ««Православное понимание экономики», «Дорога в электронный концлагерь», указующее на наше время.
– Тревога беспредметная и бесцельная в настоящем, а в будущем одна беспрерывная жертва, которою ничего не приобреталось, – вот что предстояло ему на свете. И что в том, что чрез восемь лет ему будет только тридцать два года и можно снова начать еще жить! Зачем ему жить? Что иметь в виду? К чему стремиться? Жить, чтобы существовать? Но он тысячу раз и прежде готов был отдать свое существование за идею, за надежду, даже за фантазию. Одного существования всегда было мало ему; он всегда хотел большего. Может быть, по одной только силе своих желаний он и счел себя тогда человеком, которому более разрешено, чем другому.
– И хотя бы судьба послала ему раскаяние – жгучее раскаяние, разбивающее сердце, отгоняющее сон, такое раскаяние, от ужасных мук которого мерещится петля и омут! О, он бы обрадовался ему! Муки и слезы – ведь это тоже жизнь. Но он не раскаивался в своем преступлении. На второй неделе великого поста пришла ему очередь говеть вместе с своей казармой. Он ходил в церковь молиться вместе с другими. Из-за чего, он и сам не знал того, – произошла однажды ссора. Все разом напали на него с остервенением. – Ты безбожник! Ты в бога не веруешь! – кричали ему. Убить тебя надо.
Он никогда не говорил с ними о боге и о вере, но они хотели убить его как безбожника.
– Он пролежал в больнице весь конец поста и Святую. Уже выздоравливая, он припомнил свои сны, когда еще лежал в жару и бреду. Ему грезилось в болезни, будто весь мир осужден в жертву какой-то страшной, неслыханной и невиданной моровой язве, идущей из глубины Азии на Европу. Все должны были погибнуть, кроме некоторых, весьма немногих, избранных. Появились какие-то новые трихины, существа микроскопические, вселявшиеся в тела людей. Но эти существа были духи, одаренные умом и волей. Люди, принявшие их в себя, становились тотчас же бесноватыми и сумасшедшими. Но никогда, никогда люди не считали себя так умными и непоколебимыми в истине, как считали зараженные. Никогда не считали непоколебимее своих приговоров, своих научных выводов, своих нравственных убеждений и верований.
Целые селения, целые города и народы заражались и сумасшествовали. Все были в тревоге и не понимали друг друга, всякий думал, что в нем в одном и заключается истина, и мучился, глядя на других, бил себя в грудь, плакал и ломал себе руки. Не знали, кого и как судить, не могли согласиться, что считать злом, что добром. Не знали, кого обвинять, кого оправдывать. Люди убивали друг друга в какой-то бессмысленной злобе. Собирались друг на друга целыми армиями, но армии, уже в походе, вдруг начинали сами терзать себя, ряды расстраивались, воины бросались друг на друга, кололись и резались, кусали и ели друг друга.
В городах целый день били в набат: созывали всех, но кто и для чего зовет, никто не знал того, а все были в тревоге. Оставили самые обыкновенные ремесла, потому что всякий предлагал свои мысли, свои поправки, и не могли согласиться; остановилось земледелие. Кое-где люди сбегались в кучи, соглашались вместе на что-нибудь, клялись не расставаться, – но тотчас же начинали что-нибудь совершенно другое, чем сейчас же сами предполагали, начинали обвинять друг друга, дрались и резались. Начались пожары, начался голод. Все и всё погибало. Язва росла и подвигалась дальше и дальше.
Спастись во всем мире могли только несколько человек, это были чистые и избранные, предназначенные начать новый род людей и новую жизнь, обновить и очистить землю, но никто и нигде не видал этих людей, никто не слыхал их слова и голоса.
Под подушкой его лежало Евангелие. Он взял его машинально. Эта книга принадлежала Соне, была та самая, из которой она читала ему о воскресении Лазаря. В начале каторги он думал, что она замучит его религией, будет заговаривать о Евангелии и навязывать ему книги. Но, к величайшему его удивлению, она ни разу не заговаривала об этом, ни разу даже не предложила ему Евангелия.
Он сам попросил его у ней незадолго до своей болезни, и она молча принесла ему книгу. До сих пор он ее и не раскрывал. Он не раскрыл ее и теперь, но одна мысль промелькнула в нем: Разве могут ее убеждения не быть теперь и моими убеждениями? Ее чувства, ее стремления, по крайней мере.
Но тут уж начинается новая история, история постепенного обновления человека, история постепенного перерождения его, постепенного перехода из одного мира в другой, знакомства с новою, доселе совершенно неведомою действительностью.
ПРОРОК В СВОЕМ ОТЕЧЕСТВЕ. ФЕДОР ДОСТОЕВСКИЙ (1821 – 1881)
НЕ НАДЕЙТЕСЬ НА СЛОВА ЛЖИВЫЕ
БЕРЕГИТЕСЬ ЛЖЕПРОРОКОВ
ЛЮДИ, КОТОРЫЕ ВИДЕЛИ БУДУЩЕЕ. ИЕРЕМИЯ
ЛЮДИ, КОТОРЫЕ ВИДЕЛИ БУДУЩЕЕ. ПРОДОЛЖЕНИЕ
ЛЮДИ, КОТОРЫЕ ВИДЕЛИ БУДУЩЕЕ. ИСАИЯ
ЛЮДИ, КОТОРЫЕ ВИДЕЛИ БУДУЩЕЕ. НЕУМОЛИМЫЙ ГНЕВ БОЖИЙ
БУДУЩЕЕ РОССИИ. ПРОРОЧЕСТВА СТАРЦА СЕРАФИМА ВЫРИЦКОГО
ПЯТАЯ ПЕЧАТЬ АПОКАЛИПСИСА
НОВОЕ ПАПСТВО
ВАРФОЛОМЕЕВСКАЯ НОЧЬ
НАРОД И ПУБЛИКА
ФЕДОР ИВАНОВИЧ ТЮТЧЕВ
ДУХОВНАЯ КУЛЬТУРА. ВСТАЕТ КРОВАВАЯ ЗАРЯ
МАЗЕПА. ОБОЛЬСТИТЕЛЬ
МАЗЕПА. АНАФЕМА
Источник
…Он пролежал в больнице весь конец поста и Святую. Уже выздоравливая, он припомнил свои сны, когда еще лежал в жару и бреду. Ему грезилось в болезни, будто весь мир осужден в жертву какой-то страшной, неслыханной и невиданной моровой язве, идущей из глубины Азии на Европу. Все должны были погибнуть, кроме некоторых, весьма немногих, избранных. Появились какие-то новые трихины[1], существа микроскопические, вселявшиеся в тела людей. Но эти существа были духи, одаренные умом и волей. Люди, принявшие их в себя, становились тотчас же бесноватыми и сумасшедшими. Но никогда, никогда люди не считали себя так умными и непоколебимыми в истине, как считали зараженные. Никогда не считали непоколебимее своих приговоров, своих научных выводов, своих нравственных убеждений и верований. Целые селения, целые города и народы заражались и сумасшествовали. Все были в тревоге и не понимали друг друга, всякий думал, что в нем в одном и заключается истина, и мучился, глядя на других, бил себя в грудь, плакал и ломал себе руки. Не знали, кого и как судить, не могли согласиться, что считать злом, что добром. Не знали, кого обвинять, кого оправдывать. Люди убивали друг друга в какой-то бессмысленной злобе. Собирались друг на друга целыми армиями, но армии, уже в походе, вдруг начинали сами терзать себя, ряды расстраивались, воины бросались друг на друга, кололись и резались, кусали и ели друг друга. В городах целый день били в набат: созывали всех, но кто и для чего зовет, никто не знал того, а все были в тревоге. Оставили самые обыкновенные ремесла, потому что всякий предлагал свои мысли, свои поправки, и не могли согласиться; остановилось земледелие. Кое-где люди сбегались в кучи, соглашались вместе на что-нибудь, клялись не расставаться, — но тотчас же начинали что-нибудь совершенно другое, чем сейчас же сами предполагали, начинали обвинять друг друга, дрались и резались. Начались пожары, начался голод. Все и всё погибало. Язва росла и подвигалась дальше и дальше. Спастись во всем мире могли только несколько человек, это были чистые и избранные[2], предназначенные начать новый род людей и новую жизнь, обновить и очистить землю, но никто и нигде не видал этих людей, никто не слыхал их слова и голоса.
Раскольникова мучило то, что этот бессмысленный бред так грустно и так мучительно отзывается в его воспоминаниях, что так долго не проходит впечатление этих горячешных грез…
Ф. М. Достоевский «Преступление и наказание», эпилог, глава II. Читайте также статьи: Первый сон Раскольникова (о забитой кляче), Второй сон Раскольникова (о смеющейся старухе) и краткое содержание «Преступления и наказания».
[1] Ему грезилось в болезни, будто весь мир осужден в жертву какой-то страшной, неслыханной и невиданной моровой язве — Появились какие-то новые трихины… — В конце 1865— начале 1866 г. в русских газетах печатались тревожные сообщения о неизвестных в то время медицине существах — трихинах и о повальной болезни, причиняемой ими. Срочно была издана брошюра: Руднев М. О трихинах в России. Нерешенные вопросы трихинной болезни. СПб., 1866.
[2] Спастись во всем мире могли только несколько человек, это были чистые и избранные… — Символический сон Раскольникова — предупреждение человечеству, философский итог романа: герой сознает гибельные последствия, которые имели бы для судеб культуры торжество индивидуализма, забвение нравственных связей между людьми. Стилистически строки навеяны Апокалипсисом, образы которого Достоевский наполняет более широким содержанием (см.: Откровение св. Иоанна Богослова, гл. 8-17). Ряд стихов Апокалипсиса подчеркнут или отмечен Достоевским в принадлежавшем ему экземпляре Нового завета (ст. 11, гл. 13; ст. 9, гл. 17 и др.).
Источник